Представляем маршруты по Приэльбрусью, восхождение на Эльбрус, теоретическую информацию
ПРИЭЛЬБРУСЬЕ   ЖДЁТ   ВАС!      НЕ   УПУСКАЙТЕ   СВОЙ   ШАНС!
  • Горная болезнь. История изучения
  • ОРОГРАФИЧЕСКАЯ СХЕМА БОЛЬШОГО КАВКАЗА Стр. 1
  • В ЧЕСТЬ ВЕЛИКОГО СТАЛИНА Стр. 6
  • Имени любимого вождя - Георгий Гулиа Стр. 2
  • АЛЬПИНИСТСКИЕ ИТОГИ 1949 ГОДА Стр. 4
  • АЛЬПИНИСТСКИЕ ИТОГИ 1949 ГОДА Стр. 2
  • Траверс Кара-каи
  • Ложь и вероломство — традиционное оружие дипломатии германского империализма
  • Сельское поселение Тегенекли – родина советского туризма и альпинизма
  • Ледник Терскол
  • «    Сентябрь 2017    »
    ПнВтСрЧтПтСбВс
     123
    45678910
    11121314151617
    18192021222324
    252627282930 

    Василий Лебедев. Обречённая воля, 1969 г. Часть 4 Патриотическое

    Часть четвертая

    1

    Несколько недель зависали над Москвой холодные осенние дожди. Вспухли реки, речушки, ручьи. К берегам Яузы, Неглинной, Золотого Рожка, Хотынки, Синички, да и самой Москвы-реки не подойти, не подъехать. Грязь за Кремлевским холмом, грязь по улицам. То там, то здесь брошены среди улицы застрявшие телеги — хозяева уехали верхами, ветер гнал вдоль домов остатки сена... Но пришли наконец ноябрьские заморозки. Болезненно-желтые зори все чаще растекались по чистой бирюзе небосклона. Мороз вытеснил дожди.

    Шафиров, должно быть, не доверял утренникам: он явился в Государственный Посольский приказ в теплом кафтане, надежно укрывавшем его в минувшие недели от дождя, сырого снега и ветров. Вошел в канцелярию, повел носом:

    —      Рано труба закрыта!

    Кинул кафтан на руки приказным.

    —      Петр Павлович, батюшка, атаман Петров давно ждет.

    —      Вели войти!

    Шафиров прошел к себе в кабинет, оставив дверь приотворенной, и в великолепном настроении сел за стол, где его ожидало письмо атамана Максимова.

    «...Роспись колодникам, присланным из Войска Донского к Москве лехкие станицы станичным атаманом с Ефремом Петровым с товарыщи ноября в 4 день 1707-го году: Ново-Айдарской станицы казак Филат Микифоров сын Явланов, Закотнинской станицы казак Иев Васильев сын Васильев... Макар Кириллов, сын Иконников, Копыл он же...» — читал Шафиров, загибая пальцы холеных рук. Всего насчитал десять человек булавинцев.

    Накануне он видел, как везли их, растрясенных за длинную дорогу, прямо в Преображенский приказ. До сих пор стояли в глазах окровавленные бородатые лица, слышался мягкий стук поникших голов о грядки телег...

    —      Где еще два человека воров? — сразу огорошил Шафиров Петрова, как только тот переступил порог.

    В прежней войсковой отписке говорилось о двенадцати булавинцах, но двое сумели откупиться на Филькин жемчуг еще в Закотном и были отправлены Максимовым в Черкасск. Если бы сейчас перед Петровым был сам царь Петр, атаман не стал бы покрывать Максимова, но Шафирову он ответил:

    —      То дело войскового атамана Максимова, по рассмотрению его двое воров за малой провинностию оставлены в Черкасском.

    —      А почто печать перстневая, а не войсковая?

    —      А печать на письме перстневая, а не войсковая для того, что войсковую печать в походы не емлют, а всегда оставляют с пасекою при атамане, который в Черкасском остается. А атаманом в Черкасском по отъезде войскового атамана Лукьяна Максимова остался Яким Филиппов.

    —      А почто не Зернщиков?

    —      То мне неведомо...— потупился Петров, весь осыпанный по лицу потом от жара кабинетной кафельной печи.

    —      Скажи, каково наказанье чинили вы тем ворам?

    —      А как побили тех воров при реке Айдаре...

    —      В письме сказано, будто вы не побили, а они сами ушли в ночи. Так ли?

    —      Уйти-то ушли, да не от хорошей жизни! — окрысился Петров, сверкнув разбойно глазами. Он ослабил кушак на кафтане, перекрестился.— Зато наутрев мы половили их по буеракам у двух сотен голов. Осьми ворам казнь большую чинили: за ноги повесили, по нашей обыкности — по дубьям да по вербам. Человекам со сто тридцать носы резали, а потом с восемь десятков выслали на Волуйку и отдали там воеводе с распискою. Достальных же приговорено войском послать в украйные города.

    —      А Булавин? — прищурился хитро Шафиров.

    —      Проскочил, сатана! — вздохнул Петров, потупясь на свои разбитые сапоги.

    —      Изловить надобно!

    —      Изловим, Петр Павлович. За голову его награда объявлена в два ста рублев.

    —      Ну, добро, что так кончен бунт на Дону. Я уведомлю государя, он вас, верных казаков, не оставит своею милостию.

    —      Мы верные холопи его, великого государя... Нам бы жалованье...

    —      Уготовано вам жалованье! — Шафиров достал бумагу, насупив мясистую переносицу.— Вот тут сказано: 500 рублев, 230 пуд пороху ручного и пушечного, 115 пуд свинцу, железа 15 пуд, хлебных запасов муки ржаные 6500 четвертей, 500 ведер вина...

    Петров каждый год слышал эту меру — 500 ведер вина, но впервые, стоя здесь, в Посольском приказе, он вспомнил, что ровно столько четвертей хлеба было отправлено на Дон за поимку Степана Разина, а вина — 100 ведер.

    —      Да особо на калмыков, что служат Войску Донскому, 500 рублей. Сукна брать станете?

    —      Нет. Деньгами лучше.

    —      Оно и казне способней: в сукна армию одеваем. А за сукна, за 430 половинок, деньгами выходит... 2365 рублев.

    —      Когда пришлют?

    —      Приказу Малыя России подьячий Василей Жадаев его, великого государя, жалованье повезет вам в декабре, как повелось искони.

    —      Добро, господин... Нам бы корму лошадям.

    —      Скажи подьячему, он сена отвалит.

    —      Мы ить пять станиц пожгли воровских — Белинскую, Сваталуцкую, Малоброцкую, Закотный городок. На Доркуле Герасимовой Луки пять городков пожгли для того, что тех городков люди к воровству приставали...

    —      Ну? — Шафиров шевельнул складками подбородка, портившего его красивое большеглазое лицо.

    —      Повели подьячим устрой нам сделать житейский...

    —      Накормят, напоят и спать уложат. Ступай!

    —      Когда казнить станете воров привезенных?

    —      Ныне долго держать не принято, без поста этими днями колесуем. А ты со старшинами и есаулами своими, да и каждый казак, что с тобой прибились, получат из приказа особо...

    Ромодановский приехал в Преображенское к началу казни. Накануне он сам приложил руку к колодникам, но никто, даже на огне, не мог сказать, где скрывается Булавин, а Филька на третьем подъеме дико взвыл и харкнул кровавой пеной прямо в лицо страшного палача. Ромодановский сам выломал ему руки и велел привязать на ночь к столбу с водой. Пытка каплей была новой в Преображенском, и лучшего случая, чем испытать эту казнь на Фильке, не было.

    Прямо из возка Ромодановский направился к столбу. Он шел тяжелой медвежьей походкой, округло поводя локтями. Его голубая шелковая фуфайка, стеганая на вате, была распахнута и празднично мерцала холодным распшвом серебряного узора по рукавам. На голове сидела вязаная шапка-ушанка, обтягивавшая спереди широкий упрямый лоб. Глаза Ромодановского в недобром хищном прищуре полыснули по толпе зевак, спозаранку торчавших за низким забором, и остановились на привязанном к столбу человеке.

    —      Водой ныне бьют! Водой! — зашушукались в толпе.

    —      Немецка пытка!

    —      Надо думать! Он и сам-то немец, Фридрихом наречен, а у царя Петра стал Хфедор!

    Ромодановский повернул голову к толпе — шапки и бороды тотчас нырнули за забор. Он тронул Фильку ногой. На маковке привязанного блеснула зонтом прилипшая к волосам наледь. Лед светился в глазницах и висел сосульками с бороды и усов. Ромодановский на минуту задумался: от капли или от холоду умер колодник? Он решил проверить еще раз, посадив под каплю здорового, неперемученного человека.

    —      Выводите! — повелел он страже.

    —      Причащаются...— пискнул было капитан, но Ромодановский ошпарил его взглядом, и тот кинулся в каземат за булавинцами.

    Первый ряд столбов с крючьями стоял ближе к забору, где торчали головы любопытных. Второй ряд был назначен для казни колесованьем. На высоких столбах — сажени в две — были надеты большие колеса, а поверх их торчали на аршин заостренные концы бревен, толщиной в руку. Ромодановский пошел к столбам с колесами, туда же устремились помощники палача с лестницей и дегтем в черном заляпанном ведре. Они ловко влезли наверх и смазали ступки колес. Крутнули — крутятся. Потрогали концы столбов ладонями — острые, но перед страшным хозяином нельзя не показать раденья — подострили топориками.

    Девять измученных булавинцев вытянули из подземелья, кое-как подвели к столбам. В руках они держали свечи. Поп каждому дал поцеловать крест. Развязали руки для крестного знаменья и потащили на колеса.

    —      Брюхом вниз! — крикнул Ромодановский. По опыту он знал не хуже палачей, что в одежде трудно проколоть тело, если протыкать его со спины.

    Каждого натыкали на столб два палача и просовывали руки и ноги осужденных меж колесных спиц. Конец столба ни у кого не вышел наружу, но стоны уже разносились по площади смерти, и кровь ручьями лилась вниз, смешиваясь с дегтем. Когда насадили восьмерых, Ромодановский велел оставить девятого, а тех приказал крутить. Тут и началась пытка. Тела, насаженные на острия столбов, проседали под собственной тяжестью, навинчивались на дерево. Как только стоны затихли, Ромодановский велел всем отрезать головы и насадить их на концы столбов. Главный кат выполнил это сам и подсеменил к хозяину.

    —      На крюк! — кивнул Ромодановский на девятого. Он приблизился к нему, взял за волосы рукой в перчатке.—

    Где Булавин? Где? Молчишь?

    Кат схватил булавинца — это остался Копыл — и подтащил его к первому ряду столбов.

    —      Хрипи мне, вор! — зыкнул он на Копыла.

    —      Воздастся вам, нехристи! — все же выговорил Копыл.

    В тот же миг увидел, как толстое поперечное бревно стало приближаться к нему. Страшно круглились пять звеньев массивной короткой цепи со ржавым крюком на конце. Кат поднялся на широкий чурбан, и пока двое других поддерживали Копыла в воздухе, задрал осужденному рубаху. Поверх головы главного ката Копыл вдруг увидел далеко распахнутую даль Подмосковья и густой дым в какой-то слободе. Дым мазал стеклянно-прозрачную голубизну морозного неба, лениво заваливаясь к Москве. Там был пожар, и бедствие это, рядом с жуткой казнью, на миг показалось Копылу таким малым, что он слабо и болезненно покривил губы.

    —      Уста кривит! — сказал один.

    —      Цепляй! — послышался голос Ромодановского. Холодный крюк с хрястом вошел под ребро. Боль брызнула по всему телу, на миг померк белый свет, а когда сознанье снова пришло к нему, в помутненных глазах Копыла стояло одно черное небо, потом где-то просыпались горохом лица, страшные маковки голов на столбах, да из-под крюка все меньше и меньше теплила живот липкая струя...


    Предыдущая страница           Следующая страница
     
    Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо зайти на сайт под своим именем.

    Другие новости по теме:

  • Василий Лебедев. Обречённая воля, 1969 г. Часть 3
  • Революционная весна
  • Годы суровых испытаний
  • Воспоминания о Ленских событиях 1912 года. Стр.82
  • Воспоминания о Ленских событиях 1912 года. Стр.76
  • Воспоминания о Ленских событиях 1912 года. Стр.69
  • Воспоминания о Ленских событиях 1912 года. Стр.42
  • Воспоминания о Ленских событиях 1912 года. Стр.32
  • Воспоминания о Ленских событиях 1912 года. Стр.23
  • Воспоминания о Ленских событиях 1912 года. Стр.4


  • Сайт посвящен Приэльбрусью
    Copyright © 2005-2015